Пиши и продавай!
как написать статью, книгу, рекламный текст на сайте копирайтеров

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10

Полемика с Катковым, еще более резкая и непримиримая, была продолжена Герценом в статье «Нашим врагам», которая явилась ответом на публикацию «Русского вестника», обвинявшую Герцена в измене в польском вопросе. Напомнив читателю, как Катков «из умеренного англомана превратился в оголтелого абсолютиста». Герцен показал, что падение Каткова не остановилось, что «катковский “Вестник” идет еще дальше. Осторожней, читатели, двумя ступеньками ниже – и в самую грязь» (XX, 416, 422).

И все же такая полемика не могла удовлетворить публициста – слишком неравными были возможности: русские издания выступали с обвинениями в адрес Герцена на широкую читательскую аудиторию, в то время как ответы Герцена, опубликованные во французском «Колоколе», становились известными лишь немногочисленным русским читателям. Французский «Колокол» был недолговечен. Всего за 1868–1869 гг. вышло 15 номеров газеты и 7 «Русских прибавлений». В конце 1868 г. вышло последнее «Русское прибавление». Для последнего номера Герцен приготовил «Письмо к Огареву», в котором объяснял читателю невозможность дальнейшего издания. «Без постоянных корреспонденции с родины, – говорилось в нем, – газета, издающаяся за границей, невозможна, она теряет связь с текущей жизнью, превращается в молитвенник эмигрантов, в непрерывные жалобы, в затяжное рыдание» (XX, 399). И как ни горько было признать, он подытожил: «Год тому назад я предполагал, что французское издание сможет заменить русский “Колокол”: то была ошибка» (XX, 402).

Ошибкой было, полагает Герцен, «рассказывать нашим соседям историю наших могил и наших колыбелей», тем более, как оказалось, «это их не слишком-то сильно волнует» (XX, 403). Что же касается русского читателя, то, по мнению публициста, «молодое поколение движется своим путем (...) оно достигло совершеннолетия», поэтому больше не нуждается в наставлении. «Прекращение издания “Колокола”, – продолжает Герцен, – вызовет ликование среди наших врагов». Но при этом подчеркивает: «Радость противников наших, не состоящих на жалованье, не будет, однако, столь полной (...) к их радости примешаны будут и капли горечи». Таким образом, делает вывод Герцен, они покидают «журналистское поприще, никем не побежденные, никем не опереженные» (XX, 401).

Подводя итог своей издательской деятельности за границей, публицист писал: «Что касается до нашей русской речи, мы сказали почти все, что имели сказать, и слова наши не прошли бесплодно (...) Одна из наших великих наград состоит именно в том, что мы меньше нужны» (XX, 9).

За период, прошедший с открытия в 1853 г. Вольной русской типографии, Герцен организовал целую систему свободной русской прессы. После выпуска первых брошюр, прокламаций, листовок и других непериодических изданий он создал общественно-политический и историко-литературный журнал-альманах «Полярная звезда» (1855–1868); публицистический сборник «Голоса из России» (1856–1860), ставший органом русских либералов; политическую газету «Колокол» (1857–1867) с тематическими «прибавлениями» – обличительным приложением «Под суд!» (1859–1862) и газетой для народа «Общее вече» (1862–1864); первую двуязычную газету «Kolokol» (1868–1869), выходившую на французском языке с Русским приложением; а также серийно-периодические сборники 1853–1870). Все они составили единую многообразную систему свободных, бесцензурных изданий, включившую в себя различные по типологии и целевому назначению издания. Опыт издательской деятельности Герцена и Огарева был использован другими русскими эмигрантами в создании новых периодических органов.

в начало

2. РАСШИРЕНИЕ СЕТИ ВОЛЬНОЙ РУССКОЙ ПРЕССЫ

в 1860-е годы

Помимо герценовских изданий с конца 1850-х годов в разных городах Западной Европы появляются и другие русские журналы и газеты. «Русская литература за границей, – писал Герцен, – растет не по дням, а по часам – как ясное доказательство, что нам есть что сказать и что нам нельзя говорить дома» (XIV, 328). Росту числа изданий благоприятствуют и соответствующие издательские возможности. В 1856 г. в Берлине открылась русская типография К. Шультце, в 1857 г. – типография Тровича и сына. В Лейпциге в это время русские издания печатались в типографиях Ф.А. Брокгауза и Г. Бера, а в Наумбурге с 1858 г. – в типографии Г. Пеца (Петца). Не случайно поэтому русские эмигранты стремятся по примеру Герцена открывать свои периодические органы. В конце 1850-х и в 1860-е годы за границей появляется целый ряд изданий, которые по своим задачам и направлениям во многом отличались от герценовских: это либерально-буржуазные газеты И.Г. Головина «Стрела» (Лейпциг, 1858–1859) и «Благонамеренный» (Берлин, 1859–1862); оппозиционные, с конституционно-монархической программой газеты кн. П.В. Долгорукова «Будущность» (Лейпциг-Париж, 1860–1861), «Правдивый» (Лейпциг. 1862) и «Листок» (Брюссель, 1862–1864); либерально-политические газеты Л.П. Блюммера «Весть» (Берлин, 1862), «Свободное слово» (Берлин, 1862–1863) и «Европеец» (Дрезден, 1864) и многие другие, представлявшие весь спектр оппозиционной мысли России. В этом ряду особое место принадлежит изданиям кн. П.В. Долгорукова.

На содержании и направлении его изданий сказались поиски публицистом пути будущего развития России. Эволюцию политических взглядов П.В. Долгорукова можно разделить на три этапа. На первом (1860–1862) его политические пристрастия не распространялись за рамки традиционного либерализма. Во второй период (конец 1862–1863) князь занял весьма радикальную позицию и по многим взглядам приблизился к Герцену. Это было связано не только с влиянием Герцена и Огарева, а с общим положением дел в России того периода. В третий период (1864–1867) публицист отходит от многих прежних радикальных позиций, допускает выпады в адрес «нигилистов» и социалистов. Однако по-прежнему сохраняет верность идеалам конституционного либерализма. За неимением собственного печатного органа в это время он сотрудничает в герценовском «Колоколе».

15 сентября 1860 г. вышел первый номер газеты «Будущность». В передовой статье Долгоруков прямо заявил о следовании традиции «Колокола»: «Единственная цель наша – истина, и в этом отношении мы будем следовать примеру “Колокола”». Однако программа «Будущности» отличалась от «Колокола». Идеалом государственного устройства в России провозглашалась конституционная монархия. В передовой статье ставилась проблема необходимости разделения власти между царем, земской и боярской Думами, ибо «корень зла в России, – писала газета, – гнездится не в людях, а в образе правления»[23]. Одним из требований называлась свобода слова. «Цензура, строгость коей беспрестанно возрастала в течение последних месяцев, совершенно подавляет гласность. Без помощи гласности правительству нет никакой возможности знать злоупотребления, а мнению общественному нет никакой возможности наблюдать за действиями чиновников. При отсутствии этого контроля возможна только одна форма правления – деспотическая азиатская, под коей и страдает Россия!»[24]. Под давлением русского посольства французские издатели потребовали изменить программу. Газету пришлось прекратить, 31 декабря 1861 г. вышел последний, 25-й, номер.

Следующую свою газету, «Правдивый», князь решил печатать в Лейпциге. По существу изменились лишь название и место издания. Первый номер газеты вышел 27 марта 1862 г. В обращении «К читателям» редактор сообщал, что направление «Правдивого», «как было “Будущности”, монархическое-конституционное, основанное на убеждении, что для России, чтобы выйти из нынешних затруднений, из нынешней безурядицы внутренней и унизительного бессилия внешнего, необходимо, чтобы власть законодательная была разделена между Государем и двумя Думами». Далее автор излагал программу издания. Она состояла из 16 пунктов и включала в себя:

-       уничтожение всяких телесных наказаний;

-       равенство всех русских перед законом;

-       уничтожение сословных традиций;

-       гласное и открытое судопроизводство;

-       свободу вероисповедания, полную и безграничную;

-       самоуправление духовенства и независимость его от правительства;

-       свободу для каждого русского выселяться за границу;

-       отменение конфискации и секвестра;

-       личную безопасность;

-       отменение цензуры и свободу книгопечатания и т.д.

Многие пункты этой программы перекликались с идеями герценовских изданий и были характерны для оппозиционной периодики. Одной из главных задач свободной печати Долгоруков считает разоблачение и обличение. «В странах образованных и благоустроенных, – пишет публицист, – где существуют политические учреждения, где законы исполняются, где существует гласность, там неприлично нападать на лица. (...) Но у нас в России совсем не то. У нас законы издаются не для того, чтобы их исполнять, а с двойною целью: морочить Европу и облекать законными формами систему притеснения и грабежа». Поэтому, по его мнению, «заграничные русские писатели имеют двоякое назначение: обсуждение вопросов, которые не дозволены цензурой в России; обличение злоупотреблений»[25].

«Правдивый» просуществовал еще менее своего предшественника. Всего вышло 9 номеров, последний – 12 октября 1862 г. Долгоруков же был отстранен от редактирования после четвертого номера в результате посещения издателя В. Гергарда русским консулом в Лейпциге и последовавшей за этим денежной сделки. Продолжением «Правдивого» явился «Правдолюбивый» (1862–1863), а П.В. Долгоруков стал издавать «Листок» (1862–1864) в Брюсселе. Весной 1863 г., ожидая опасности со стороны бельгийских властей, он перенес издание в Лондон.

Часто Герцен и Долгоруков затрагивали одни и те же темы. Периодически в «Листке» появлялись перепечатки из «Колокола» (см., напр., №1, 4 за 1862 г.; №6 за 1863 г.). В них обсуждались церковные дела, польский вопрос, самоуправление в России и др. Бывало, что долгоруковские издания высказывались более непримиримо, чем герценовские. Так было в отношении к Николаю Тургеневу, которого Долгоруков обвинил в отступничестве, в то время как Герцен, несмотря на полемику с Тургеневым, высказывал к этому старейшему политическому эмигранту большое почтение и печатал его работы в своих изданиях. Но чаще всего они выступали заодно. Подтверждением тому являются публикации о декабристах. В газетах Долгорукова увидело свет немало статей о первых русских революционерах. В «Будущности» были впервые опубликованы записки Евгения Оболенского (№5–12). Записки Оболенского Герцен собирался заимствовать у Долгорукова для «Записок декабристов». «Колокол» и «Будущность» сообща обрушились на родственников Александра Поджио и других, не захотевших обеспечить амнистированных и вернувшихся из ссылки декабристов доходами от имений, некогда принадлежащих им. В изданиях Долгорукова и Герцена были помещены некрологи Г.С. Батенькову, А.Н. Муравьеву; опубликованы сведения о Лунине, Дивове и других декабристах.

В 1860-е годы имена Герцена и Долгорукова для многих стояли рядом. В каком-то смысле российские власти боялись разоблачений Долгорукова даже больше, чем Искандера, так как Герцен и Огарев никогда не были близки к «верхам» настолько, чтобы знать всю их, подноготную, и полагались в основном на информацию своих корреспондентов. Совсем иное кн. Долгоруков, который сам вышел из этих кругов и хорошо знал историю династий.

С.В. Бахрушин, написавший предисловие к «Петербургским очеркам» Долгорукова, утверждал: «Сила Долгорукова-журналиста заключалась исключительно в том, что знал хорошо ту правящую среду, против которой он направлял тяжеловесный огонь своих батарей, и не стеснялся вскрывать перед читателем ее реальную физиономию. На страницах его листков русский, попавший за границу, с захватывающим любопытством читал самые интимные подробности о таких людях, имена которых у себя дома, в России, он не дерзал произносить вслух; а в Петербурге ни один из самых блистательных сановников не мог быть уверен, что в очередном номере “Будущности” или “Листка” он не найдет свой портрет, облитый грязью. А поскольку всем было известно, что Долгоруков до своего отъезда был действительно близок к тем сферам, которые он теперь так жестоко разоблачал, то это придавало его разоблачениям особенную пикантность, а его инвективам – особенную убийственность»[26].

О характере долгоруковской оппозиции отзывались по-разному: одни считали, что князь – «красный либерал», другие видели во всех его выступлениях желание свести счеты со старыми недругами. И все по-своему были правы: в нем странным образом уживались древнейшие феодальные традиции с новейшими конституционными идеями. Князь-республиканец доставил много хлопот своему сословию.

Читательская аудитория изданий Долгорукова во многом совпадала с герценовской, особенно в эмигрантской среде. В России, если не считать пристального внимания к эмигрантской прессе при дворе как дани либеральной моде, читатель у каждого издания был свой, в зависимости от близости к идеям, исповедуемым авторами. Так, И.С. Гагарин в письме Долгорукову от 1 сентября 1860 г. сообщал о предпочтении некоторыми читателями долгоруковских изданий перед герценовскими, объясняя это тем, что «почти все без исключения желают конституционного правления»[27]. Понятно, что сторонникам либерального конституционализма идеи кн. Долгорукова импонировали больше, чем «крестьянский социализм» Герцена.

И все же, несмотря на идеологические расхождения и разногласия, можно утверждать, что Герцен и Долгоруков выступали сообща и высоко ценили друг друга. Герцен приветствовал в «Колоколе» появление «Будущности» и внимательно следил за другими изданиями Долгорукова. Как журналиста, он часто ставил князя в пример Огареву и находил в его выступлениях лишь один явный недостаток, являвшийся проявлением «издержек характера» князя. Этих крепчайших «долгорукизмов» Герцен опасался более всего, когда предоставлял князю место в «Колоколе». В период размолвок со слишком раздражительным Долгоруковым Герцен признавался: «Долгоруков мне слишком друг – этого не переделаешь вдруг» (XXVIII, 104). В другом письме Огареву: «Аристократ ли я, дурак ли – не знаю, но с Долгоруковым у меня есть общий язык» (XXIX, 330).

История взаимоотношений двух издателей в эмиграции, их связей между собой еще ждут своего исследователя. Ясно одно, что издательский опыт Герцена, его контакты были очень полезны и активно использовались Долгоруковым. И наоборот. Герценом, вероятно, был заимствован у князя опыт издания газеты «Le véridique» («Правдивый», 1862–1863) для европейского читателя на французском языке, когда он приступал в 1868 г. к выпуску «Колокола» на французском языке с «русскими прибавлениями».

После прекращения собственных изданий Долгоруков участвовал в редактировании «Колокола» и был постоянным автором герценовских изданий. Доверие Герцену со стороны Долгорукова было так велико, что перед смертью князь распорядился передать рукописи архива своему другу и многолетнему сотруднику Герцена польскому эмигранту Станиславу Тхоржевскому, а душеприказчиками, обязанными следить за сохранностью и последующим опубликованием документов, объявлялись Герцен и Огарев.

В круг своих единомышленников П.В. Долгоруков включал и Л.П. Блюммера. В первом номере «Листка» он объявил: «Мое политическое направление тождественно с политическим направлением Л.П. Блюммера»[28].

Л.П. Блюммер выехал за границу в 1861 г. Здесь он сблизился с Герценом, Огаревым, Долгоруковым и другими русскими эмигрантами, печатался на страницах «Колокола», а в 1862 г. приступил к выпуску собственного журнала «Свободное слово» (1862–1863), 9 выпусков которого вышло сначала в Берлине, а затем в Брюсселе. Объявление о выходе «Свободного слова» было дано Герценом в «Колоколе» 1 марта 1862 г. под заголовком «Русская заграничная литература». Программа журнала, по его мнению, написана «в духе примирительно прогрессивном и независимом».

В передовой статье «Свободное слово» сообщало, что издание ставит задачу освещения государственного, общественного и политического положения России. Но при этом издатели обращали внимание на то, что, «добиваясь того же, чего жаждут наши почтенные сотоварищи А.И. Герцен, Н.П. Огарев и кн. П.В. Долгоруков», они, «в отличие от издающейся за границей русской периодики и “Колокола”», считают необходимой сдержанность, проявляющуюся «в уважении даже в своем заклятом враге того остатка человеческой личности, человеческого достоинства, который никогда не оставляет человека, будь он разбойник, деспот, чиновник, самодержавный государь».

После прекращения «Свободного слова» Блюммер выпустил один номер газеты «Весть», в котором напечатал подозрительное по содержанию письмо анонимного автора с просьбой прекратить высылку «Колокола» петербургским адресатам, так как «это наводит на них подозрение».

В среде политических эмигрантов Блюммер не пользовался полным доверием. В письме Герцену и Огареву от 10 ноября 1862 г. Бакунин, излагая свой план организации распространения изданий Вольной русской типографии и обсуждая возможные кандидатуры агентов, писал: «Теперь об агенте в Германии. Если б мы были Уверены в Блюммере, то можно было бы употребить его». Бакунин считал, что нужно выбрать другого человека – «дельного, честного, но очень скромного и очень осторожного»[29].

1 | 2 | 3 | 4 | 5 | 6 | 7 | 8 | 9 | 10

сайт копирайтеров Евгений